Обитаемый остров. Послевкусие

Признаться, мы специально не стали бросаться смотреть "Обитаемый остров" сразу же в день премьеры. Хотелось сначала посмотреть на реакцию почтеннейшей публики - сетевой и не только. А реакция оная ничего хорошего не сулила ещё со времён первых трейлеров.

И вот свершилось, массаракш!.. И мнения стали сыпаться горохом.

Что же, ничего удивительного в том, что люди, ругавшиеся на трейлеры страшным поруганием, и по фильму на гусеничном тракторе прокатились (или лучше сказать, на том самом «розовом» танке?). Как справедливо подметил ещё Ганс Христиан Андерсен, такие критики в ругани находят себе утешение, ну так и бог им во вспоможение.

Удивительно другое: люди, пытавшиеся сохранить хоть какие-то остатки непредвзятости, из кинотеатров все эти дни возвращаются никак не домой, но строго — в непримиримо враждующие лагеря. Особенно интересна реакция поклонников Стругацких: по логике вещей они должны были бы григорианским хоралом петь — либо осанну, либо анафему. А хор и тут получился многоголосный, вот незадача.

В сущности, это скорее pro, чем contra: если фильм заставляет о себе говорить, причём отнюдь не только по матушке, значит ― зацепило. А что до ругани, которой и вправду много, так тут, правду сказать, элемент моды всё ж таки имеется: как же не обругать отечественный кинопром, который ничего не умеет? А если и умеет, так это никого не волнует, всё равно ― ничего не умеет, и баста.

И вот сидит себе по живожурналам армия непризнанных светочей русской кинокритики, и состязается ― кто в бухгалтерском учёте (сколько из выделенных бюджетов разворовали и пропили), кто в сексопатологии (гомосексуалист ли актёр Василий Степанов, или нет), кто в военных науках («почему у вас танк РОЗОВЫЙ?!»), а кто и в прикладной океанологии, мол, дескать, где это видано, чтобы в космосе кальмары летали.

И очень много ругани, направленной не столько на фильм, сколько на самих Стругацких. Почему? Видимо, потому что в стране, встающей, по сведениям хорошо осведомлённых источников, гуманизм как отправная точка мышления, и неоднозначность возможных трактовок, - это «не прикольно». Не правильно. Не для «чётких пацанов».

Ну, да будет об этом. Нас, всё-таки, интересует, что было на экране.

А на экране — не великий, но весьма и весьма добротный фильм, вполне берущий планку блокбастера, с одной стороны, а с другой — оснащённый эдаким вторым дном, истинное содержание которого, впрочем (и в это очень хотелось бы верить), должен будет полностью раскрыть второй фильм, ожидаемый в апреле, ежели Кризис™ не помешает.

Самой слабой, пожалуй, сценой во всём фильме оказывается, как ни печально, вступительная: «космический кальмар», прущий через «просторы» Вселенной ― выглядит, во-первых, решительно нелепо, во-вторых, и сами «просторы» как-то уж слишком камерные получились. 

Любопытно другое: шевелящий в открытом космосе (зачем?!!) корабль содран, во-первых, со «Звёздные Войны: Призрачная Угроза» (где щупальцами шевелит подводная лодка Гангэнов), во-вторых ― с игры «X2: The Threat» (Egosoft, 2003 г.), где у одной из внутриигровых рас имеются ровно вот такие же корабли с многохвостой шевелюгой за кормой... Что это, тёплый привет CG-художников любимой игрушке?..

Слева аппарат Мак Сима, справа - скриншот из «X2: The Threat». Сравнивайте сами

Дальше всё выглядит намного убедительнее — и интереснее.

Наш герой-здоровяк, прошастав в полураздетом виде по радиоактивным лесам чуть ли ни до ночи (по случаю наличия биоблокады ему все эти испытания решительно по барабану, что с каноном Стругацких не расходится в сущности), нарывается на Зефа с большой пушкой. Тут встречается второй эпизод, где имеет место быть откровенно слабая компьютерная графика ― заползающая в Максиму в ухо ртутная капля автоматического переводчика навевает неприятные воспоминания о спецэффектах в ранних «Секретных материалах»... Затем Максима притаскивают (а он и не сопротивляется) на базу Гвардии... Каковая доподлинно напоминает нацистские базы из «Индианы Джонса» (равно как, отчасти, и базу Хольнистов в «Почтальоне» Костнера).

Впоследствии мы видим пустыни одновременно из «Кин-Дза-Дза» Данелии, «Дюны» Линча, и «Возвращения Джедая» Лукаса-Маркуэнда. С весьма убедительным подрывом одной из тех самых башен и пожаром, охватывающим весь сухопутный «обоз».

Затем мы видим, наконец, столицу Отцов ― сначала общими планами (грезятся духи Фриц Ланга, Лени Рифеншталь, да ещё Дюк Бессоновский «Пятый Элемент» — в порядке отдельных элементов ― под ногами вертится), затем на уровне заполонённых малопотребными базарными толпами улиц: о! Да это же «Бегущий по лезвию бритвы» Ридли Скотта. Означенный Скотт просвечивает и через общие планы, и через долгие скитания Максима через толпы, и через сцену в баре, где главгерой встречает Раду Гаал...

На самом деле фильм буквально бомбит цитатами и очень активно - «Криминального чтива» не получается, но смотреть вот этот вот калейдоскоп цитат из мирового кинематографа тем более забавно, что вспоминать, что и где уже видено, пока смотришь сам «Обитаемый остров» не хочется совершенно. Фильм каким-то образом сохраняет самостоятельность. Хотя да, ежели кому приспичит заявить, что всё отовсюду наворовано, так переубедить и не получится.

Сцена драки с бандой Крысолова вполне себе ожидаемо-«матричная», хотя тут и «Убить Билла» местами проскакивает. Но любопытнее всего ― грим Крысолова, в малейших деталях повторяющий облик вот этого уважаемого господина:

Крысолов и Mozart

Это малоизвестный широкой публике, но чрезвычайно именитый среди готической молодёжи герр Mozart, фронтмен немецкой gothic metal-формации Umbra et Imago, известной, правда, не столько своей музыкой, сколько порнографическими шоу в стиле BDSM, сопровождающими каждое их выступление.

На случайное совпадение это не тянет ни в малейшей степени, скорее это очень удачная шутка художников по костюмам. Кстати, даже вопль Крысолова ― единственный звук, который он издаёт за всё побоище, ― как-то ну очень сильно напоминает «вокал» Mozart.

В целом можно долго перечислять цитаты (а то и просто заимствования), однако, как уже сказано, «Обитаемому Острову» странным образом удаётся сохранять самостоянье, не превращаясь в нагромождение собранных твёрдой, уверенной рукой «чужих картинок».

И, опять-таки, размышления о том, «где мы это уже видели» приходят потом, когда испаряется первое впечатление (если оно не было заведомо негативным ещё до просмотра).

Похоже, Бондарчук снимал первый фильм с очень конкретным планом воздействия на заявленную целевую аудиторию («14-25 лет»). Фильм выстроен характерным образом, подозрительно напоминающим структуру недирективного эриксоновского гипноза. 

Структура очень простая: сначала надо привлечь внимание, затем «депотенциализировать сознание» - навести транс и, расшатав рубежи критического восприятия, начать затем внушать, что нужно.

В любой книге по поводу наведения недирективного транса говорится, что наиболее действенный приём — это подстройка гипнотизёра под субъект (синхронизация дыхания, подстройка гипнотизёром своих интонаций и ритма речи под интонации и ритм речи субъекта, и так далее).

В этом плане яркие, местами даже слишком яркие, психоделические цвета, резко меняющийся ритм действия, «калейдоскопический» подход к монтажу (который особо злобные критики обозвали «эпилептическим», разумеется, добросовестно забыв фильм «Видок», например), а с ними и обстрел узнаваемыми цитатами плюс давление масштабом (в частности, панорамами величественного имперского города) — всё вместе эта лавина цветастых образов выглядит как явная попытка навести на зрителя как раз вот такой транс.

Чтобы, параллельно рассказать ему примерно — но только примерно — то же, что рассказали Стругацкие в своём романе.

Называть это именно экранизацией романа вряд ли стоит — это два совершенно разных произведения: на книге печати времени нет совсем, написанная пусть и сорок лет назад, она актуальна и сейчас, и будет актуальна ещё через много лет. Эта книга (равно как и «Трудно быть богом» и «Попытка к бегству»), в сущности, о том, как прогрессивное человечество сталкивается лицом к лицу с собственным прошлым либо его двойником, и оно, прошлое, бьёт прогрессивное человечество по этому самому лицу ― симпатичному, с несходящей широченной улыбкой. Бьёт наотмашь, со всей привычной жестокостью.

Фильм ― совершенно другого плана явление. В первую очередь, имеется совершенно чёткая привязка к эпохе. К нашему времени, если угодно. Заявка на это делается сразу, как только закадровый голос точно указывает, в каком году в будущем происходит действие. Из той же области обилие кинематографических цитат и «модно» поставленная драка с постоянными рывками и замираниями — опять же, налицо привязка к эпохе.

Привязкой к эпохе выглядят и множественные политические выпады — кстати, довольно неожиданные, в виду партийной принадлежности режиссёра (Фёдор Бондарчук — член «Единой России»). Слишком уж явные параллели с новейшей историей Российской Федерации усматриваются и в том, что говорит преданный Гвардии Гай Гаал: например, про то, как кучка воров и мерзавцев захватила власть в распавшейся Империи, и про то, как потом Неизвестные Отцы, встав «на службу народа», вытащили  «нас всех из ямы»; про то, что «выродки ненавидят за вражеские деньги», — тоже высказывание очень какое-то узнаваемое... Как и последующие разъяснения со стороны подпольщиков, что к чему и зачем на самом деле нужны башни «баллистической защиты».

Щелчком перед носом, которым гипнотизёр должен выводить гипнотизируемого из транса, становится сцена, где Максим, собираясь укатиться от всех на «розовом» (а на самом деле кроваво-красном) самоходном танке, спрашивает, отчего же всё-таки от рядовых членов Подполья скрывают истинное назначение башен? На что Аллу Зеф начинает, заминаясь, объяснять, что некоторые лидеры оного Подполья хотели бы использовать башни «тем же способом, но с другими целями».

- С какими другими? - с лёгким презрением в голосе спрашивает Максим, и уезжает, оставив понурившихся «революционеров» смотреть ему вслед, нервно моргая при подрыве каждой мины.

В то же самое время этот «гипноз» явно неэффективен. Почему? Потому ли, что визуальные эффекты и вообще весь фильм откровенно слабы, а то и просто халтурны?

А может, дело в другом? — в том, например, что Максим в первом фильме — это, фактически, аватар зрителя. В буквальном смысле: репрезентация в кинопространстве, правда, без полного погружения.

Зритель любит себя (предположительно) — и Максим представлен ангелоподобным, атлетически сложенным красавцем, эдаким «высшим существом», высшим — относительно тех, с кем ему приходится иметь дело на Саракше, естественно.

Зрителю, правда, не нужен стерильный идеал на экране. Поэтому его экранный аватар оказывается в меру раздолбаем, в меру сердцеедом (чтобы не сказать, бабником), но, в сущности, добрым малым.

Зритель ни на минуту не забывает, что он в кино, и Максим всю дорогу явно воспринимает происходящее вокруг него как некую игру, местами увлекательную, местами не очень; но он ни к чему не относится слишком серьёзно. Оттуда и улыбка, которая так всех раздражает и, как будто, не сходит с лица вообще (что, впрочем, не правда).

Актёра Василия Степанова закидывают мокрыми тряпками за то, что он «только улыбаться умеет, а играть нет», — и, скорее всего, как раз за сцену, где он с полуулыбкой объясняет Раде Гаал, что вернуться домой не сможет и всё потерял. Типа так нельзя. Интересно, а что вы хотели увидеть, господа зрители? Истеричного принца Гамлета, так чтоб страдал весь фильм, как от зубной боли, что ему назад дороги нет?.. 

Максим просто воспринимает всё вокруг как кино, он и есть — Зритель, который, к тому же, прекрасно знает, чем всё закончится, и поэтому особо и не «пылит». А перед Радой можно и показать, что — ах! — всё пропало. Некоторым девушкам страдальцы-стоики ой как нравятся.

Максим практически и не меняется на протяжении всего фильма внешне — а зачем, если он аватар? На него надевают форму Гвардии, но при этом волосы ему никто обрезать и не подумал. Солдат? Террорист? Каторжник? — он не меняется, потому что ему это ни к чему. Им пытаются командовать, он некоторое время подчиняется, думая, что это в правилах игры, а потом говорит — да катитесь вы со своими приказаниями.

Окружающая его калейдоскопическая среда пытается набить ему улыбчивое лицо, «заесть» его, абсорбировать — не мытьём, так катаньем: задавить имперской монументальностью, внушить преклонение перед величием Неизвестных Отцов, приструнить гвардейской дисциплиной и беготнёй через огонь, расстрелять, наконец...

Но ничего не может ему сделать. Максим — это Зритель. «Максим» равно «Зритель». И когда ему хочется сменить правила игры, он садится в «розовый» танк и уматывает к чертям собачьим к загодя известному продолжению.

Особенно красноречиво выглядит сцена, где он едет на броне, развалясь, ухмыляясь, погрызая на ходу кусок чего-то относительно съедобного, что ему выдал Зеф — ну, ни дать ни взять Емеля на самоходной печи. По щучьему веленью, по моему хотенью, сменитесь леса с каторжниками пустыней с мутантами... Только какая-то перемена — она всё-таки видна. У него уже за плечами как минимум странный опыт, и улыбка уже другая чуть-чуть, но — он по-прежнему Зритель в этом театре под названием Саракш.

Вот это вот подтекст «Максим = Зритель», однако, кажется, мало кто не разглядел. Вина ли в этом режиссёра — или зрителей — или и тех и других? Вопрос, на самом деле, спорный. Куда более спорный, чем кажется на первый взгляд, просто даже если взглянуть на степень, гм, интеллектуальности сетевых дискуссий — и вспомнить, что в последние годы Стругацких стало модно поливать помоями.

Ну а теперь, наконец, несколько ложек дёгтя.

Во-первых, как уже сказано, совершенно провальной получилась вступительная сцена. Явно хотели сделать красиво и «в стиле» — очевидно, кинофантастики 1970-х и 1980-х. Вышел средней руки кинематик из компьютерной игры (можно даже сказать, какой именно — Independence War 2), только разрешение повыше. 

Ну и плюс, этот чёртов кальмар с шевелящимися щупальцами, и очевидно низкобюджетная кабина пилота... В общем, тройка с минусом.

Однозначная двойка за голованов. И не только за то, что их называют голованами жители Саракша (хотя это слово у Стругацких появляется только в «Жуке...»), хотя по канону их прозывали упырями.

Голованы. Изображение с официального сайта фильма "Обитаемый остров"

Проблема в том, что их создание зачем-то поручили пусть и крупной шишке — голливудскому концепт-дизайнеру Константину Секерису, тому же, что работал над «Лигой Выдающихся Джентльменов», «Блейдом II» и другими фильмами подобного рода.

Вот «подобного рода» у него «голован» и получился: стандартный такой волк-оборотень, богопротивная помесь волка и обезьяны. Читал ли Секерис «Обитаемый Остров», сто лет назад как переведённый на английский язык? Нет, не читал, и в том честно признался. Так какого же... — — ах, да, простите, мы ведь в приличном обществе... И при этом Максим говорит, что вот это похоже на собаку... Двойка за то, что проморгали такую грубую нестыковку.

Зато вот за флюоресцирующее небо и городские виды — поклон. И за фон «относительно-романтической» сцены между Максимом и Радой тоже. Конкретно, за красоты этого самого призрачного парка, каковые являются явной отсылкой к эпизоду, который в книге идёт намного позже:

Рада и Мак Сим в призрачном парке, сохранившем следы былого великолепия

...Он [Максим] подхватил с пола один из альбомов и стал рывками переворачивать листы. - Какой мир загадили, - говорил он - Какой мир! Ты посмотри, какой мир!..

Гай глядел ему через руку. В этом альбоме не было никаких ужасов, просто пейзажи разных мест, удивительной красоты и четкости цветные фотографии - синие бухты, окаймленные пышной зеленью, ослепительной белизны города над морем, водопад в горном ущелье, какая-то великолепная автострада и поток разноцветных автомобилей на ней, и какие-то древние замки, и снежные вершины над облаками, и кто-то весело мчится по снежному склону горы на лыжах, и смеющиеся девушки играют в морском прибое...

- Где это все теперь? - говорил Максим. - Куда вы все это девали, проклятые дети проклятых отцов? Разгромили, изгадили, разменяли на железо... Эх, вы... человечки... - Он бросил альбом на стол. - Пошли.

Романтическая сцена с Радой ― это небольшой такой аванс к этому эпизоду книги, который, будем надеяться, во втором фильме, выходящем весной, будет воспроизведён хотя бы в относительной точности.

К сожалению, тут мы подходим к главной проблеме фильма. Слишком явственно видно, как хотел режиссёр угодить и тем, и другим, и третьим: и поклонникам Стругацких, и любителям блокбастеров, и той самой молодёжи 14-25 лет. Получилось? Едва ли.

Поклонники Стругацких под лупой ищут отступления от канона и ругаются на то, что визуальный ряд фильма не совпадает с их собственным восприятием Саракша. Что, в общем-то, неизбежно. Ругаются они и на психоделическую яркость цветов.

Любители блокбастеров, со своей стороны, давно убедили себя в том, что в России блокбастеры снимать не умеют, и само опровержение данного постулата вызывает лишь только ещё большее раздражение. Зрелищный фильм Бондарчук снять сумел. Поэтому прикапываются к деталям типа «розовых» танков. Ну и — на сей раз заслуженно — к начальной сцене, и «голованам»-оборотни, которые вполне заслуживают и мокрых тряпок, и определения «косяк криминальный».

Ну а молодёжь... Молодёжь у нас уже «всё видела», да и политические подтексты на тему современной истории — в условиях «вставания-с-колен» — ей как-то не очень...

Фильм заставил о себе говорить. Фильм заставил некоторых ходить на него неоднократно. Даже среди рабочего дня в кинотеатр на окраине Москвы приходили люди посмотреть этот фильм. Часть на выходе ругалась, но — пришли ведь.

Остаётся ждать второго фильма. Первый давит экспрессией — и небезуспешно. Но в нём усматриваются предпосылки тому, что второй будет иметь иную, более... интеллектуальную направленность. И в это очень хотелось бы верить. Очень.